Издательство »» Ионинский листок »» № 28 (303). ПОКАЯНИЕ И ЛЮБОВЬ

ПОКАЯНИЕ И ЛЮБОВЬ

C. Фудель

В Патерике рассказывается: «Некоторые спросили авву Сисоя Ве?ли?кого: если брат подвергнется па?дению, должно ли ему каяться в течение года? Он отвечал: жестоко слово это. Они сказали: и так — в течение шести месяцев? Он отвечал: — много. Они предложили сорок дней, а он и этот срок назвал излишним. Они сказали: сколько же ты назначишь? и еще скажи: если падет брат и случится вечеря любви, должно ли ему придти на эту вечерю? Старец отвечал им: нет, он должен приносить покаяние в течение нескольких дней. Верую Богу моему: если брат будет приносить покаяние от всего сердца своего, то в три дня Бог примет его».

Чем сильнее покаяние — основа смирения — тем сильнее в душе любовь, и чем сильнее любовь — тем все безмернее смирение святых. Покаяние не есть единичный акт, а постоянное дело жизни.

«Будем исполнять должное по силам нашим, и великая сила Господа нашего Иисуса Христа поможет смирению нашему. Он ведает, что человек многогрешен, и потому даровал ему покаяние на все время земной жизни его. И действует на нас могущественное и спасительное покаяние до последнего воздыхания нашего».

«Покаяние есть, с исполненной сокрушения молитвой, не ослабевающее прошение об оставлении прошедшего и болезнование о хранении будущего. „Покаяние есть вторая благодать“. Любящий никогда не перестает ощущать горечь, что огорчал в прошлом Любимого. Любящий всегда в тревоге, в „болезновании“ о том, чтобы в будущем этого не повторить. Для него это чувство не отвлеченное „воспоминание“ о прошлом, а реальность настоящего и тем самым „хранение будущего“ — живое творческое чувство, созидающее его истинное отношение к Богу: „вторая благодать“.

Умеренность в любви невозможна в христианстве, как огонь не может не обжигать. Христос не принял умеренную или теплохладную Лаодикийскую церковь. „Начиная отделяться от мирских обычаев и воздерживаться от явной плотской нечистоты, — пишет преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, — мы должны поспешать, и всей силой стараться тотчас усвоить себе духовное состояние, чтобы иначе, оставаясь посредине между плотью и духом, не остаться не достигшими степени духовного совершенства, полагая, что для этого совершенства достаточно быть только не причастными разврату и плотскому смешению. Ибо если останемся в сем состоянии теплоты, которое считается самым худшим, то будем извергнуты из уст Господа, как Он говорит: Так как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.

“Авву Аммона спросили: какой путь — путь тесный и прискорбный? Он ответил: путь тесный и прискорбный — это обуздание своих помыслов и отсечение собственных пожеланий, для исполнения воли Божией. Это и значит: Вот, мы оставили всё и пошли вслед Тебя.

Первые христиане не уходили из городов. Христианство — не в месте, а в факте отречении от страстей и стяжании благодати Св. Духа. С христианством в душу входит пустыня для страстей и великая забота о том, чтобы пройти ее до земли обетованной.

И милость Его в роды родов боящимся Его (Лк. 1, 50;).

Есть особая проба „на золото“ христианства, по которой его никогда ни с чем не спутаешь и по которой всегда можно отделить от него всякое ложное учение, в частности, сектантство. Этой золотой пробой является страх Божий. Человека, чье сердце воспламенело любовью к Богу, — самый страх потерять эту любовь ведет его по правильному пути. Первоначальный толчок любви подобен малому лучу, и ощущающий его из осторожности не должен называть его любовью.

„Покаяние есть корабль, а страх — его кормчий, любовь же — Божественная пристань“. Смирение веры не говорит о любви, а ищет прежде всего очищения, зная, что только при совершенной нравственной чистоте любовь становится достижимой.

Впрочем, как пишет преп. Амвросий Оптинский: „Любовь, милость и смирение отличаются между собой только наименованиями, а силу и действие имеют одинаковые. Любовь и милость не могут быть без смирения, а смирение не может быть без милости и любви“. Все св. Отцы считают, что именно возникновение в человеке страха Божия есть признак того, что он начал осуществлять свою веру. Только с возникновения страха Божия начинается подвиг человека в его борьбе за совершенную любовь.

Если бы человек сразу бы достиг совершенства любви к Богу, то страх потерять ее, страх огорчить любовь Любимого, был бы его единственным страхом, то есть по существу своему всё тою же любовью — одним из лучей ее многоцветного спектра. Боязнь огорчить любовь — есть та же любовь. Но на пути к совершенству человек должен пройти путь, на котором будет еще много несовершенных чувств. В этот период, кроме предощущения чистой любви, в нем живет и другая побудительная причина исполнять волю Божию: страх вечного наказания за свои грехи. Это есть очистительный этап пути, который нельзя миновать.

Два вида страха

По учению Отцов, есть два вида страха Божия: один — новоначальный, а другой — совершенный. Первый страх — это страх из-за грехов потерять Царство Небесное. Не боясь потерять благополучие в отцовском доме, блудный сын евангельской притчи бесстрашно ушел в далекую страну. Страх вечных мук порождает ненависть к греху, как к врагу его благополучия, и этим удерживает его от ухода из Отцовского дома. „Признак первого страха есть ненависть к греху и гнев против него, подобно тому, как ужаленный змеей гневается на нее“.

„Имеется, — говорит пр. авва Исаия, — естественная ненависть, и без ненависти к греху и демонам не открывается слава души. Но, увы! Эта естественная ненависть к злу превратилась в нас в противоестественную ненависть к ближнему“.

Но ненавидеть можно только после того, как увидишь или узнаешь что-нибудь. Страх Божий открывает наши глаза и мы начинаем видеть в себе всё, чем мы нарушаем волю Божию.

„Луч солнечный, проникший через скважину в дом, освещает в нем всё, так что видна бывает и тончайшая пыль, носящаяся в воздухе. Подобным образом и когда страх Господень приходит в сердце, то обнажает перед человеком все его недостатки“.

„Всякому, начавшему жить по Богу, полезен страх мук и порождаемая им болезнь сердца… Болезнование то скоро порождает всякую радость, эти узы разрывают узы грехов и страстей, а палач этот становится виновником не смерти, а вечной жизни“.

Совершенный страх сопряжен с любовью, производя в душе благоговение, чтобы она от дерзновения не стала пренебрегать Бога. „Совершенная любовь изгоняет“ вон новоначальный страх (1 Ин. 4, 18); а совершенный вид страха она всегда имеет сопряженным с собой.

Содержание обоих видов страха как будто одно: боязнь нарушить волю Божию. Однако побудительные причины — разные. В первом страхе побудительная причина боязнь вечных мук, во втором — любовь. Первый страх есть страх раба, а второй — друга. Гнушаясь стать рабами Божиими (хотя лицемерно мы себя так и называем) мы не понимаем, отрицаем или просто не чувствуем новоначальный страх.

Первый страх, по учению Отцов, не должен покидать нас до тех пор, пока мы не достигли любви и совершенного страха. „Покаяние, — говорит св. Исаак Сирин, — есть вторая благодать, и рождается в сердце от веры и страха; страх же есть как бы отеческий жезл, направляющий нас, пока достигнем в духовный рай“.

«Духовный Рай, — учат Отцы, — это не только будущая полнота блаженства, но и то Царство Божие внутри нас, которое нам заповедано искать, как цель жизни и залог будущего Царства. Следовательно, еще во временной жизни, по мере стяжания царства благодати, «Отеческий жезл» первого страха, слабея в нас, передает сохранными в руки любви. Или снова приходит к нам и снова ведет по дороге, если мы не сберегли внутри себя благодатное сокровище веры и за грехи свои вновь изгнаны из духовного Рая».

«Страх Господень искореняет из души все грехи и всякий вид лукавства».

Чем ясней обретает человек внутри себя Царство Христово, тем сильнее он чувствует действие огня благодати, и тем ясней осознает, что только Благоговением и страхом можно благоугодно служить Богу (Евр. 12, 28), потому что вне благоговения и страха этот же самый огонь будет огнем поядающим грешников (Евр. 12, 29). Если мы, — говорит Апостол, — получив познание истины, произвольно грешим, то не остается более жертвы за грехи, но некое страшное ожидание суда и ярость огня, готового пожрать противников (Евр. 10, 26-27). Огонь перестает быть неопальным и трава человеческая сгорает. Слово Божие учит не только о любви и благодати, но и о страхе Божием, о «страшном ожидании суда». И то и другое учение составляет единое Евангелие, проповеданное миру. Зарождение в душе новоначального страха есть первое движение веры, наконец-то полностью принявшей Евангелие.

Поэтому, хотя совершенная любовь изгоняет страх (1 Ин. 4, 18) первый, и хотя святые достигали любви, они в своем смирении сами ничего рассудочно «не изгоняли», и никаких расчетов на изгнание страха не делали, пока — как сказал Иоанн Лествичник — «великий оный и приснопамятный огнь не зажжет сердца». «Постараемся, — говорит он, — приобрести чистые и нелестные слезы, которые рождаются от размышления о нашем отшествии в вечность: ибо, имеющие таковые, не превозносятся… Не верь своим слезам, прежде совершенного очищения от страстей, ибо еще ненадежно то вино, которое только что вышло из точила… Слезы, которые происходят от страха, сохраняют себя этим же страхом; а те, которые рождаются от любви, иногда легко теряются. И поистине удивительно, как меньшее (т.е. слезы порождаемые страхом) бывает в своё время тверже большего», (т.е. слез от любви) — пишет Иоанн Лествичник.

Вот смиренная осторожность веры: «в свое время» новоначальный страх более надежен, чем совсем молодое вино любви.

Как возбудить в себе спасительный страх

Святой Максим Исповедник говорит, что»страх Божий рождается от постоянного поучения в Божественном Писании. Труд постоянного чтения Евангелия и апостольских посланий как бы переселяет человека в первохристианскую эпоху и дает «осязать следы Христова жития во плоти, чтобы и свою жизнь проводить нам смиренно». Душа тогда усваивает самый воздух Евангелия, в котором все благодатно, все истинно, и страх Господень начинает вести человека к совершенной любви.

Хорошо говорил о совершенном страхе св. Иоанн Златоуст: «Нестерпимы геенна и будущее мучение, но если представим и множество геенн, мы не изобразим ничего равного бедствию — стать ненавистными Христу и услышать от Него: „Не знаю вас!“ Легче принять на себя тысячи молний, нежели кроткое лицо Господа увидеть отвращающимся от нас и мирное Его око не терпящим взора на нас. Любящему прискорбно не то, что за оскорбление им любимого терпит какое-либо зло, но больше всего то, что он оскорбил любимого. Будем держаться той мысли, что тяжело не мучения терпеть, а грешить. Если бы Бог и не наказал нас, то самим нам надлежало бы подвергнуть себя наказанию за то, что были столь неблагодарны к Благодетелю. Если любим Христа, как должно, то сами себя будем наказывать за свои грехи„.

“Вводимому на путь благочестия не должно руководствоваться одною благостью, но и памятью о строгости судов Божественных, чтобы, как любовью желать Божественного, так страхом воздерживаться от худого».