Издательство »» Ионинский листок »» № 46 (321). ИКОНА И КАРТИНА

ИКОНА И КАРТИНА

Иерей Александр Салтыков

Парный портрет — достаточно обособленный вид искусства; он сложен по психологическому взаимодействию равных друг другу лиц. В произведении, о котором пойдет речь,- нечто значительно большее, нежели сопоставление двух личностей. Его автор, знаменитый Доменико Теотокопули, известный как Эль Греко (1541-1614), не раз обращался к образам первоверховных апостолов. Близкое к полотну, хранящемуся в Эрмитаже, повторение находится в Стокгольме. Еще одно парное их изображение — в Барселоне. И дело не в том, что Эль Греко был весьма плодовитый художник. Значимость для него этой темы понятна.

Ведь Эль Греко был выходец из греческой православной среды, а сделался великим католическим художником. Стал одним из столпов новоевропейской культуры, одно название которой действует завораживающе-магически на наше сознание. Как часто нам кажется: там, где богатство и сила, там и истина. Но это и является соблазном. А человек слаб… В XVI веке немало греков искало приюта на Западе, приобщаясь к католицизму.

Контрреформация. Тридентский собор. Орден иезуитов. Гонения на православных в Польше и Литве. Все это — эпоха Эль Греко. Это еще и эпоха Возрождения…

Картина, а не икона перед нами. Колоссальное заблуждение, которое возрожденческий и послевозрожденческий католицизм разделяет с протестантами, будто религиозная картина и икона — одно и то же. Нередко и православные, плохо зная собственное учение, думают так же. Но это совершенно разные вещи. Икона — знак молитвы, символ духовного присутствия святых, образ священной, чистой, благодатной души, светящейся сквозь плоть и эту плоть преображающей. Икона — символ веры в вечную жизнь. Поэтому она столь явно отступает от трехмерности, от реалистичности в материалистическом понимании, но всегда направляет нас к красоте, гармонии, смыслу. Икона всегда напоминает о мире божественной красоты и совершенства, напоминает о том, что в другом, божественном мире — другие, божественные законы, глубоко отличные от законов нашего, лежащего во зле мира…

Но перед нами не икона, а картина. Ни гениальность, ни мастерство художника, увы, не возмещают ни в коей мере отсутствия духовности, выражаемой в иконе через светоносность, преодоление объемов и чистоту линий. Отличие картины от иконы вовсе не есть просто различие художественного языка. Нет, это отличие православия от католичества, это свидетельство разных духовных основ, двух направлений в христианстве.

Попробуем на минуту забыть имена изображенных на картине Эль Греко и представим, что пред нами просто двое неизвестных. Что можно о них сказать? Двое задумчивых, с оттенком меланхолии, усталых людей с чертами аристократизма в облике. Тот, что в красном, о чем-то рассуждает спокойно и уверенно. Есть какая-то неприступная холодность рационализма в его облике, лишенном простоты: скошенный в сторону взгляд не встречается с глазами зрителя, но жесты решительны. Некая странная противоречивость. Второй, в желтом, слушает с мечтательным видом. Голова сентиментально склонена, взгляд устремлен в неопределенность.

Аристократичность, пожалуй, самая яркая черта двоих на картине. Увы, качество, слишком близкое богатству и силе, редко совмещается с духовностью, но очень часто сопровождается гордыней. Даже прикрываемая религиозным флером, гордыня — еще раз увы! — остается сутью аристократически возвышенной западноевропейской культуры. Здесь уместно вспомнить, в буквальном применении, что писал о Возрождении А. Ф. Лосев: «Деятели… Ренессанса в Италии при всем небывалом проникновении в тайники человеческой души и при всем небывалом тонком изображении телесных и вообще вещественных картин душевных и духовных судеб человека всегда свидетельствовали своими произведениями также и о небывалой недостаточности и слабости человеческого субъекта».

Между тем перед нами вовсе не двое неизвестных. Картина Эль Греко — программное произведение, в котором через изображение двух высших апостолов олицетворяется и утверждается примат Рима, претендующего на владение полнотой христианской истины. Именно полноту истины должны воплощать образы Петра и Павла. Художник, конечно, не может высказать более того, что ему дано в понимании и в интуиции. Как замечательно сказал французский живописец XVIII века Давид, в своих произведениях художники изображают самих себя. Но гений Эль Греко позволяет видеть некое действительное олицетворение католического духа. Он — в высшей степени мистический художник. Многие его картины проникнуты духом экстатической мистики и визионерства, глубоко характерным для католицизма. Вспомним, например, его «Благовещение», «Ассунту», «Коронование Марии», «Апокалипсис». Всюду грубый натурализм эмоций, экстаз, сильнейшие деформации, образующие специфический стиль Эль Греко. И великолепная техника. Удлиненные фигуры всегда плотны, анатомичны, мускулисты. Но это некая текучая плоть, лишенная костей. Специфические приемы поражают зрителя. Отсутствие скелета принимают за некую духовность, однако это всего лишь душевно-эмоциональный, нередко искусственный подъем.

В картине «Апостолы Петр и Павел» художник ограничен темой, тем не менее суть остается той же. Возможно, его апостолы воспроизводят типы ученых и изысканных прелатов того времени, но какое отношение они имеют к духу Евангелия! Эль Греко воспринимал Евангелие через призму католической мистики. Его младший современник, авторитетнейший у католиков Франциск Сальский советовал, например, «представлять себе Спасителя таким, каким Он был на земле. Так, как мы представляем обычно себе наших друзей, говоря о них: «Я ясно представляю себе, что тот или другой думает или делает». Подобные советы — в лучшем случае — глубочайшая наивность и непонимание простого положения, что «представления» бывают чаще всего нечистые и даже очень греховные. Чистое, истинное «представление» может быть уделом лишь особых, немногих избранников. И история искусства это ярко подтверждает. У католических художников в соответствии с их «представлениями» образы всегда приземленные, бытовые. Богочеловека и Его учеников, Бога, Творца мира, принесшего Самого Себя в жертву за тварь, — какая непостижимая, величественная идея! — они представляют и изображают, по советам своих учителей, в соответствии с немощью своего жалкого, чувственного воображения. Не переходит ли наивность в чудовищный обман, в котором человеческое выдается за Богочеловеческое? Не отражается ли в католическом искусстве, как в зеркале, основная концепция католицизма как вероучения, претендующего на земную власть? Представляют Христа по-земному потому, что мысли их — о земном. Но мир этот проходит, как сон, все чувственное разрушается, поистине становится прахом быстрее, чем проходит жизнь каждого из нас.

Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня (Ин. 18, 36). По сему слову Христову служители Его не сражаются за Него внешним оружием. Оружие Церкви — стояние в вере и молитве до смерти, как и Христос не сражался с врагами, а умирал за Своих врагов. Так стояла наша Церковь — и выстояла 70-летнее гонение.