Издательство »» Ионинский листок »» № 50 (325). ОДИН НА ОДИН С БОГОМ

ОДИН НА ОДИН С БОГОМ

Продолжение. Начало в № 49 (324)
Отвечает священник Алексий Тимаков

— Отец Алексий, Вы — священник и врач. Служение священника и профессия медика направлены на исцеление. Души и тела — соответственно. Покаяние ведь не только очищение от греховной скверны, но также исцеление от духовных болезней?

— Верно. Согласно православному учению, грех — это болезнь. Входя в человека, он извращает его духовную природу. Не опознав греха, мы не поставим диагноза, а не поняв природу болезни, даже не сможем начать лечиться. Без покаяния мы уподобляемся неразумному больному, которому врач ставит диагноз аппендицита и предлагает операцию, а больной утверждает, что у него насморк и все само пройдет. Врач и пациент должны стать сотрудниками в борьбе с болезнью. Точно так же исповедник и исповедуемый должны стать союзниками в борьбе с грехом. И очень важно, что в православной практике помощником в покаянии является священник, с которым исповедующийся стоит с глазу на глаз. У этого священника обычно есть некоторый опыт. Он всегда способен, так или иначе, отреагировать на те излияния, с которыми человек пришел на покаяние. Реакция может быть нелицеприятной, как всякий непосредственный живой отклик.

В Православии исповедь — всегда подвиг очной встречи. Как раз то, что отнимает в католичестве перегородка исповедальни. Однако именно подвиг способствует сжиганию греха. Не надо таинство покаяния путать с партсобранием, где, хочет того человек или не хочет, его выставляют на потеху толпе, требуя прилюдного самоосуждения за то, что он «докатился до жизни такой». Православное покаяние не только таинственное действие исцеляющей Божией благодати, но и тайна кающегося и исповедника. И раскрытие этой тайны есть тяжкий грех и профанация таинства, что принципиально недопустимо.

Скорее покаяние можно сравнить с грядкой, на которой выпалывают сорняки. Если их не полоть, то сорняки все заглушают, если же полоть, то они все равно вылезают. Успех дела именно в регулярной работе: исповедь должна быть регулярной. Ибо «лес боится не того, кто помногу возит, а того, кто часто ездит», как гласит русская пословица. В том-то и есть духовное трезвение, что чем человек праведнее, тем лучше грехи свои видит.

У святителя Игнатия Брянчанинова встречается необычайная мысль: «Ужасная жестокость к себе — отвержение покаяния! Ужасная холодность, нелюбовь к себе — небрежение о покаянии. Жестокий к себе не может не быть жестоким к ближним. Умилосердившийся к себе принятием покаяния, вместе делается милостивым и к ближним». Получается: исповедь не только примиряет с Богом и с самим собой (с голосом совести), но примиряет и с другими людьми?

Я уже говорил о том, что человек создан по образу Божию и что образ по-гречески — икона. Т. е. все мы, по сути своей, являемся иконой Христовой. Это не наша заслуга, это дар Божий, вручаемый нам на хранение Самим Богом. Но на Страшном Суде мы дадим отчет об умножении этого дара. И на простой вопрос «Где та драгоценность, которую Я тебе, человече, вручил на хранение?» — мы вряд ли сможем дать вразумительный ответ, если не приучили себя к систематической реставрации (к покаянию), к регулярному поиску того подлинного лика, того источника, который нас делает едиными с Творцом. Где-то в своих глубинах мы интуитивно чувствуем эту свою подлинность (ведь образ Божий в человеке неуничтожим). Но мы умудряемся это перевернуть к отвержению покаяния: «Что я — хуже других, что ли?». Тогда как началом покаяния является трезвое понимание, что, по крайней мере, я не лучше других. Здесь не может быть количественного сравнения моих достоинств и недостатков с достоинствами и недостатками другого.

Критерием покаяния является та мера, или, точнее, та безмерность даров, которыми Господь осыпал меня, и которые я обратил в прах. То, как поступил другой со своими дарами — это, прежде всего, его дело, т. е. это тайна его исповеди, и это дело Божьего суда, а не моего осуждения. И здесь очень может нам помочь опыт нашей любви или хотя бы влюбленности.

Ведь полюбить человека означает так взглянуть на него, так проникнуть вглубь, что прозреть его подлинную духовную сущность, которая и является образом Божиим, иконой. Как опытный реставратор, которому принесли древнюю потемневшую доску, способен, проникнув сквозь записанные, потемневшие слои, воскликнуть: «О, какая красота!». Так и нам Господь открывает способность проникать сквозь видимое, но наносное, т. е. ничего не значащее, в подлинное, глубинное в другом человеке. Сколько раз мы недоумевали, глядя на влюбленного: «Что он в ней нашел?» Сколь часто другие удивлялись, глядя на поразившего нас человека. Но ведь настоящим, истинным, является увиденный одним — хотя бы и сокрытый от других — образ Божий, а не это недоумение, неспособность прозреть вглубь. Важно понять, как говорит владыка Антоний (Блум) в книге «Таинство любви», на что я обращаю внимание, когда смотрю на икону: на повреждения иконы или на дивный лик.

Опыт любви связан с явлением Бога, Который есть Любовь (1 Ин. 4,8). А разлюбить означает променять дар глубинного проникновения в суть другого человека на мелочный подсчет количественных характеристик его полезных и вредных качеств. Путь покаяния нас трезвит. Он заставляет нас требовательно относиться к себе и сочувственно к ближнему именно потому, что я ничуть не лучше другого, что оба мы имеем одно и то же человеческое достоинство, что оба мы созданы по образу Божию.

«Узнай себя!» — вот сверхзадача, которую человек ставит перед собой уже не одну тысячу лет. Задача очень сложная. Как, например, быть, если и чувствуешь, что надо исповедаться, и в то же время не знаешь, что сказать на исповеди?

Такое чувство, наверное, возможно лишь в начале церковного пути, когда мы по отношению к самому себе исходим из неверной предпосылки, что я не хуже другого, когда я слишком снисходителен к себе. Мы интуитивно ощущаем свою богообразность и вместе с тем чувствуем, что не все ладно в датском королевстве, т. е. в нашей душе. Мы начинаем ощущать, что своей жизнью, поступками, чувствами, словами вносим разлад в тот уклад, который Богом заложен в нас. Вместе с тем мы не опознаем четко причины этой дисгармонии, потому что не видим ничего из ряда вон выходящего, что бы мы ни натворили, ибо, как нам кажется, так поступают все. Но личный грех приводит к личному, или локальному, расшатыванию устоев бытия, а целокупный грех всех людей — к дисгармонии всего мира, а ее мы тоже очень хорошо ощущаем.

Поэтому, когда приходишь на исповедь, очень важно конкретно видеть свою неправду. Грех конкретен, и покаяние должно быть таким же. Вне зависимости от того, поступают так все или нет, важно, что я не имею права так поступать, я искренно опознал в себе эту неправду, и я должен с ней расстаться. Пусть для начала это будут два-три конкретных, но моих греха. В дальнейшем Господь откроет мне духовное зрение, и я увижу больше. Чем праведнее человек, тем больше грехов он увидит в себе, тем от большего груза грехов он может избавиться через покаяние.

На исповеди приходится сознаваться в поступках, которые чести не делают. Трудно преодолеть чувство стыда…

Камнем преткновения является смущение, с которым я прихожу на исповедь, особенно на первую. Смущение вызвано не только стыдом, но еще — недоверием к священнику. Важно помнить, что я исповедуюсь Богу, а не священнику, который является «только свидетелем», а если повезет, — помощником.

Нужна моя решимость. Очень важно, чего именно я жду от исповеди: Страшного Суда или самооправдания? В одной частной беседе протоиерей Валентин Тимаков сказал: «На том свете нет места юриспруденции!» Я прихожу на исповедь как на Страшный Суд. И это скорее явка с повинной, чем взвешивание моих добродетелей и проступков с извиняющими их факторами. Я очень далек от протестантского понимания: если ты поверил во Христа, то ты-де уже спасен, и Страшный Суд ни к чему. По мысли Патриарха Сергия (Страгородского), протестант ищет не столько спасения, сколько «безнаказанности за совершенные грехи». С другой стороны, католическая скрупулезность при взвешивании праведности и греховности на весах, при определении: спасен человек или нет? или, быть может, его стоит немного пожарить в чистилище? (будто бы Богу требуются наши мучения!) — не приемлема. Иначе невозможен феномен благоразумного разбойника.

Да, Христос обещал ему: Ныне же будешь со Мною в раю (Лк. 23, 43). Сразу в раю, минуя вымышленное чистилище.

То, что я сейчас скажу, нужно воспринимать как иллюстрацию, притчу, но не более. Представим себя в качестве жителей пещеры, в которую почти не проникает свет. Глаза вроде бы не нужны, ибо мы знаем, где наклониться, чтобы не треснуться башкой о сталактит, где в подземной речке поймать карася. Где ее вброд перейти, где улитку со скалы снять, чтобы съесть. Мы приспособились к сумраку и забыли про глаза. Зрение не отсутствует, но оно не востребовано. И если такого пещерного человека в яркий полдень внезапно вытащить на свет, то глазам станет больно, и он завопит: «Верните меня в пещеру, не хочу света!». По смерти мы встанем со своими невостребованными духовными очами пред немеркнущим Светом Бога и закричим: «Мне больно смотреть на Тебя! Не хочу быть с Тобой!». То есть на Страшном Суде, возможно, не Бог откажется от человека, а человек — от Бога. Это-то и страшно!

Продолжение в последующих номерах