Издательство »» Ионинский листок »» № 34 (363). И В ДЕНЬ МОЛИТВЫ СВОЕЙ БУДЕТ УСЛЫШАН…

И В ДЕНЬ МОЛИТВЫ СВОЕЙ БУДЕТ УСЛЫШАН…

Протоиерей Артемий Владимиров

Как, друзья, писать о том, чего сам почти не знаешь? Следует ли размышлять о неведомом?

Хочу написать об уединении. Чем реже оно бывает даровано душе, тем более уединение желанно, заветно, тем более приносит наслаждения. Какими словами запечатлеешь тайну, наполняющую сердце в удалении от людей? Немощен, бессилен человеческий язык; не звуки, но лишь письмена, покорно ложащиеся на бумагу, уместны там, где царит священное безмолвие и властвует покой. Мы не созерцаем горней красоты и не умеем дышать вечностью только потому, что лишены чудного дара уединения и тишины. Иногда, словно очнувшись от житейского сна, встрепенется душа, оглянется вокруг — и сжимается сердце в немой скорби от невозможности порвать узы сего многомятежного, шумного мира. Господи, Ты Единый силен избавить меня от беспощадной власти века, оглушающего сынов своих, ослепляющего их очи, помрачающего их сердца …

Но Бог никогда не оставляет плачущих чад Своих, дарует ими просимое, хотя и не всякий раз и не тотчас — дабы уразумела душа, что полученный дар — от Господа. Так и мне некогда было даровано нежданное уединение.

Я вошел в заброшенный осенний сад. Удалившись в глубь сада, я вдруг остановился пораженный. Скрылись с глаз многоярусные человеческие жилища, заслоняющие своими уродливыми очертаниями небо. Смолкли человеческие голоса, несущие с собой волнение и суету. Исчезло внезапно царство мира сего вместе с пылью, духотой и безобразным шумом.

И — о чудо! — душа моя ступила в преддверие рая Божия. Увидел я небеса. Какое величественное это было зрелище! Где тот живописец, который бы запечатлел чудное видение? Да и кто может изготовить такие краски?

На востоке голубец небесных сводов переходил в прозрачный аметист, очерченный темно-лиловой кромкой; расплавленное золото запада полагало нежно-розовый отсвет на купол воздушной тверди. Старые липы, позолоченные осенью, пугливо шелестели листвой, отвечая целомудренным дыханием на настойчивые притязания ветра.

Душа, освобожденная от оков времени, предстала вечности, узрев ее внутренним сердечным оком. «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава, Господи!» — шептали уста. Молитва, родившись незаметно и неизъяснимо, заполнила все мое существо. Свободно, без усилия, молился ум, совлеченный всякой чуждой мысли и мечтания. Молилось сердце, на которое нетленным прикосновением Божественного перста легла печать тишины и внимания. Молилось и тело, ибо забыло самое себя, никак не обнаруживая присущих ему хотений и пожеланий. Блаженное уединение властно ввело душу в палаты богомыслия. Едина с Единым Богом, беседовала она в страхе и трепете, как то и подобает твари, которой даровано страшное и спасительное общение со своим Творцом. Он, Невидимый и Непостижимый, положил в чудном образе этой вечерней молитвы видимый знак Своего присутствия.

Всякий, вкусив плодов отдаленности от человеков и близости к Богу, чувствует и понимает вдруг, что наступил час, когда нужно возвращаться в мир. Сердце получает весть, что время предстояния лицом к лицу с Господом окончено, не потому чтобы Он не желал сего, а потому что более не может вместить немощное человеческое естество. Милость получена, душа обновлена, насыщена, укреплена, ей должно возвратиться к подобным себе, унося от встречи с Небесным Царем залог мира и Божественной любви…

Неспешно я вышел из уже темного сада и направился в сторону своего жилища. Люди, поспешая к родным и близким, пересекали опустевшую проезжую дорогу. Полные недневного света, окна домов свидетельствовали о власти над их обитателями вечерних попечений. Все чувства мои: слух, зрение, обоняние — эти окна души — отворились для восприятия преходящих образов дольнего мира. Но дивное дело — благодатный покой, царствующий в сердце, не только не исчез, но и не умалялся; равнодушная к тленным земным благам, душа хотела тогда всех оправдать, всех пожалеть, изливая сострадание и к ближним, и к дальним, оно продолжало молиться…